Слово «причина» веками жило вне математики. Дональд Рубин дал ему форму настолько простую, что теперь её учат первой1. У каждого объекта есть два потенциальных исхода: что случится, если его подвергнуть воздействию, и что — если нет. Эффект — разница между ними.

И тут же встаёт фундаментальная проблема: увидеть можно только один из двух. Человек либо принял таблетку, либо нет; второй исход контрфактический, его нет в данных. Причинность оказывается задачей о недостающей половине — о том, чего никогда не наблюдали2.

«Без манипуляции нет причинности.» — принцип Рубина

Спасение — рандомизация. Если делить на группы жребием, то в среднем они одинаковы во всём, кроме воздействия, и ненаблюдаемую половину можно оценить по соседям. Отсюда прямая дорога к A/B: тест — это машина, добывающая контрфактический мир через случайное деление.

Модель Рубина — один из двух языков современной причинности; второй, графы Перла, смотрит на то же с другой стороны. Вместе они превратили «корреляция — не причинность» из предостережения в рабочую инженерию.